Предыдущая   На главную   Содержание
 
Манифестация смыслов
 
(прочитано 18.09.2009 в Доме актёра)

Произведение, предложенное нашему вниманию, заставляет в очередной раз задуматься о проблеме манифестации смыслов в современном изобразительном искусстве, отчаянно ищущем пути к преодолению изначальной условности творческого пространства.

Автор - маститый художник в своей области, известный, к сожалению, больше западноевропейским ценителям, чем своим соотечественникам. Это неудивительно: последние двенадцать лет он работает в Германии, лишь изредка привозя свои произведения на Родину. Есть надежда, что нынешняя выставка под нарочито провоцирующим названием, наконец, откроет для российского зрителя творческий мир этого автора, несмотря ни на что, удивительно чуткого к вибрациям времени.

Следует сразу предупредить, что автор - художник для подготовленного зрителя. Его работы не воспринимаются с лёту на интуитивно-понятийном уровне, а при первом взгляде могут вызвать даже резкое иррациональное отторжение. Впрочем, именно этого эффекта, кажется, добивается художник, играя с физиологическими образами: первичный шок, испытываемый при диффузии зрительского сознания с представленными произведениями, является своеобразным тестом на взрослость: преодолев его, начинаешь непосредственно общаться уже не с формой, а мультисодержанием. В этот момент приходит понимание, отчего название выставки представляет собой неслучайный каламбур, одно из прочтений которого указывает на казнь, а второе - на сексуальный акт. Танатос и Эрос, Тантал и Дарданида - два кита, на которых строится миропонимание автора, и она с редким, почти невероятным сегодня мастерством комбинирует смыслы, манифестирующие в нашей понятийной системе эти традиционно противопоставляемые друг другу инстинкты, в виде единого голоса. Любовь в его творчестве однозначно есть смерть, но верно и обратное высказывание - смерть есть любовь. Метафизический Уроборос, выраженный в строгих, почти чёрно-белых образах плоти, обретает здесь свое завершение.

Делегируемый художником визуальным средствам экзистенциальный оксюморон на первый взгляд лапидарно предметен, однако при длительном общении с ними становится ясно, что за этой лапидарностью просматривается неоплатоническая стыдливость от самого факта материальной манифестации искусства.

Понятно, что понятийная лояльность к миру идей, прокламированная в таком гештальте, не может оставаться трансцедентной к фигуре самого творца. Он в подобной ситуации обязан обозначить собственный локус -- и он находит его на грани визуального и домысливаемого, в серой зоне апперцепции, столь занимавшей Мамардашвили.

Первичный гештальт, прокламированный в этом экзистенциальном оксюмороне, неслучайно манифестирует трансцедентную апперцепцию инстинктов. При длительном общении неоплатонический Уроборос сексуально комбинирует локусы автора, а тот, в свою очередь, строго и черно-бело домысливает мультисодержания, выраженные в образах плоти. Вместе они противопоставляют друг другу локусы в виде единого голоса, что однозначно указывает на сексуальный акт, манифестированный с редким, почти невероятным сегодня мастерством.

Все это обязывает нас обозначить локального Мамардашвили в виде неоплатонического Тантала, манифестирующего свой уроборос. Несомненно, автор найдет своего зрителя: еще никогда обозначенная мною тема не звучала в этом жанре так мощно.

Спасибо, я кончил.